ИНТЕРВЬЮ НА УДАЛЕНКЕ. ВЫПУСК 39
Ксения АЛФЕРОВА
Актриса. Соучредитель фонда "Я есть!"
Сегодня моей гостьей будет прекрасная женщина, актриса Ксения Алферова.

Уже второй раз заочно приду в этот дом: на второй неделе своего проекта "Интервью на удаленке!" разговаривала с Егором Бероевым, а сейчас возвращаюсь в дом Бероевых-Алферовых к Ксении. Это интересно, поскольку за эти полтора месяца в нашей жизни достаточно многое изменилось.

Здравствуйте, Ксения!

– Здравствуйте.
БЛИЦ!
Первое, что вы сделали сегодня утром?

– Зарядку.

Знаете ли вы лично тех, кто болен коронавирусом?

– Знаю, кто заболел и выздоровел.
Вам страшно?

– Нет, мне не было страшно и не страшно. Мне страшно, но по другому поводу. Если вы спрашиваете, боюсь ли вируса, то я вменяемый человек и не боюсь коронавируса. Тем более, что за свою достаточно долгую жизнь не раз болела разными коронавирусами, как и вы, как и огромное количество других людей. Мне страшно за другое.

У нас много друзей в разных странах мира, и буквально вчера общалась с нашим очень хорошим другом в Германии, он живет в городе Дюссельдорфе, работал на заводе, но его уволили. Он рассказывал о том, как люди выходят на улицы и протестуют против нарушения прав и свобод, против обязательной вакцинации, которую им пытаются навязать. Порадовалась за немцев и расстроилась из-за того, что у нас этого, скорее всего, не будет, а люди будут сидеть тихонько по домам.

Последний фильм или сериал, который вы посмотрели?

– У меня вообще никогда нет свободного времени, на карантине как-то его еще меньше стало. Егор находит время смотреть фильмы, а я читаю и не успеваю смотреть фильмы, которые бы мне хотелось. Есть английский сериал "Корона", который подруга советовала посмотреть. Дала себе обязательство, что наконец-то должна начать делать что-то для себя – вот уже четыре поздних вечера подряд смотрю сериал "Корона". Мне очень нравится все: как играют актеры, как все красиво, умно, мудро, и какие-то вещи очень тонко сказаны.

Уже третий сезон посмотрела, даже почитала, кто будет играть Маргарет Тэтчер, принцессу Диану, но не будем забегать вперед.

– Вот видите, а я третью серию только!

У вас королева еще молодая.

– Еще молодая, да. Совершенно великолепная актриса.

Один поступок, действие или событие в жизни, если бы могли изменить, что бы вы изменили?

– Вы сейчас нажали на больное. В определенном возрасте ты начинаешь оглядываться назад и о чем-то задумываться, какие-то вещи объективно ты уже сделать не сможешь, как тебе кажется. Ты думаешь: "Надо было тогда согласиться, а я сказала "нет", но надо было сказать "да", – много мелких решений, которые надо было сделать. Потом поняла, что это бессмысленное занятие. Смотрю на это с позиции себя сегодняшней, а 10-20 лет назад поступила именно так потому, что так было правильно для меня той в той ситуации. Пустая трата времени и нервов оглядываться назад, сейчас учу себя тому, что я могу сделать сейчас. "То, что мне бы хотелось, но до сих пор этого не сделала – попробуй, вдруг сейчас у тебя получится, ты вроде еще пока в силе. У тебя все впереди", – говорю я себе.

У счастья что есть: вкус, цвет, запах, тактильность?

– Что такое счастье? Оно, с одной стороны, очень конкретное: есть какие-то конкретные люди, с которыми ты счастлив, или ситуации, они как-то пахнут, у них есть цвет и настроение. С другой стороны, это такое состояние души, что счастье живет внутри каждого, как у Гумилева: "Как в этом мире дышится легко! Скажите, кто жизнью недоволен". У счастья разные ароматы: когда-то у меня за окном солнцем пахнет и травой свежескошенной, а когда-то – дождиком. Для кого-то это несчастье, а для кого-то – каждый день счастье. В этом смысле, наконец, стала понимать свою бабушку, раньше об этом не задумывалась. Она просыпается каждый день и благодарит Бога, жизнь, за то, что она проснулась, а за окном дождь: "Ой, спасибо!". Или проснулась, а за окном солнце: "Вдвойне спасибо!", – она счастлива в этот момент.

Прекрасная мудрость вашей бабушки.

Чего вам не хватает прямо сейчас?

– Свободы передвижения в любую точку мира или моей страны, в которую захочется.

Когда готовлюсь к разговору с моими собеседниками, читаю в Интернете, что про них написано, потом хочу проверить у гостей так или нет. Собирается некоторое количество фактов, а мы знаем, что не всегда Интернет пишет то, что надо, и есть замечательная возможность проверить из первых уст.

– У меня день рождения в Интернете, например, неправильно указан. Это мне дочка сказала: "Мама! У тебя же 24 мая день рождения, а там написано...", – не помню, что там написано, но либо на день раньше, либо на день позже.

Нашла факт, что вы родились в Софии.

– Да, наполовину болгарка.

По документам вы Гюрова.

– Да, по документам фамилия отца биологического.

В паспорте вы Гюрова с детства?

– Да.

А вы задавали в детстве маме вопрос по поводу фамилии?

– Не знала, что я Гюрова, потому что везде была Алферова. Я не заглядывала в свои документы в школе. Узнала уже во взрослом возрасте.

В школе вы числились Алферовой?

– Да, я была Алферовой. У меня возникал другой вопрос, почему я Алферова, а не Абдулова. Папа рассказал, что когда он был маленький, его в школе дразнили: Абдул – в штаны надул. Говорю: "Ой, как хорошо! Не хочу быть Абдуловой, не хочу, чтобы меня так дразнили в школе. Как хорошо, что я Алферова".

Тогда вопрос про отчество. В википедии вы Ксения Александровна. Но если вы по документам Гюрова, то какое отчество у вас в паспорте?

– Гюрова Ксения Бойкова, по имени моего биологического отца.

Вас растила долгое время бабушка.

– Бабушка все время присутствовала в моей жизни. Поскольку я ребенок известных актеров, которые много время работали, это подразумевает отсутствие родителей дома. Естественно, что и уже в Москве жила с бабушкой, и первые годы жила с ней. Моим родителям негде было жить, они жили в маленькой комнате в общежитии. Там стояла как бы кровать – это все, что там умещалось, а по бокам стояли какие-то коробки с вещами. Впихнуть туда еще меня физически не было никакой возможности, поэтому я ездила туда-сюда.

Где было общежитие?

– Где-то в Москве, в центре. Уже потом мы жили недалеко, это какие-то мои ощущения, хотя могу быть не права. Как-то шла пешком на Бауманской, и вдруг у меня: "Я же здесь уже была! Какие-то знакомые лесенки!".

Дежавю.

– Кстати, надо уточнить у мамы. Уверена, что это было там.

Вы закончили юридическую академию.

– Да, все верно. Юрист по первому образованию, у меня два высших.

Пригодилось ли это в жизни, когда-либо?

– Если говорить про то, могу ли смотреть свои договоры, то нет. Когда дело касается меня, то абсолютно не юрист. Если дело касается кого-то, у меня что-то переключается в голове, поэтому знаю, когда нарушаются права, а когда не нарушаются. Вся мамина сторона – блестящие юристы: моя бабушка, дедушка, тетя. Тетя очень радовалась, что пошла в юридический, и она говорила: "Ты посмотришь на себя в начале и в конце – какая будешь умная!". Это фундаментальное высшее образование и, помимо знания законов, юридическое образование учит тебя критическому мышлению, причинно-следственной связи, ты очень хорошо понимаешь, очень хорошо анализируешь. Ты можешь соединять одно с другим и понимать примерно, как это все взаимодействует. С одной стороны, это прекрасно, если ты следователь, но, живя в современных реалиях, это тяжелое обременение, поскольку ты понимаешь чуть больше, чем среднестатистический человек, смотрящий телевизор. От этого становится тяжело.

Лишние знания – лишние печали?

– Абсолютно.

В одном из интервью вы сказали, что вы стали жить одна с 16 лет, вам мама возила еду. Почему вы стали жить одна?

– Поскольку мама стала жить с Сережей, ее новым мужем.

Мама вышла замуж, вы остались там, где жили, а мама уехала жить к мужу?

– Да, но мама каждый день приезжала с баночками с супом, вторым, поскольку она понимала, что иначе заработаю что-нибудь. "Ты дома, не дома?", – она знала о всех моих передвижениях. Надо отдать ей должное, у меня не было ощущения, что меня контролируют. Даже не задумывалась, для меня всегда было нормой, что мама все время приезжает, что-то привозит, но как бы я жила одна. У мамы было 100% доверие ко мне, что ничего плохого не произойдет.

Шумные вечеринки с друзьями вы не устраивали?

– Ко мне приходили гости, но так чтобы, нет. Когда тетя ей сказала: "Ты что?! Как ты можешь 16-летнюю девочку оставлять!", – мама сказала: "Я в ней уверена". Это не первая ситуация в моей жизни, когда мама говорит: "Спокойно, я в своей дочке уверена. Она так сделать не может", – это является сильным стопом. Не могу не оправдать ее доверие, так не буду делать, – и не делаешь.

В одном из сериалов вы играли молодую маму.

– Сериал "Капкан".

Там же играл ваш папа. То, что вы играли маму, это меняет отношение к роли или нет?

– Меня это сначала жутко удивило. Мне кажется, что мы с ней не похожи, но режиссер решил иначе. Меня уверяют многие подписчики в Интернете, что становлюсь быть похожей на маму. Учитывая, что мама признанный идеал красоты женской, приятно слышать. Но я же не маму играла, не Ирину Ивановну Алферову, а персонажа, который на маму не очень похож, там девушка со строптивым характером. Там какие-то сцены не доснялись в итоге из-за травмы, которую получила на съемочной площадке будучи беременной. Грубо говоря, там половина роли осталась от того, что должно было бы быть. Большая удача быть и с папой, и с мамой вместе, не в одном кадре, но хотя бы в одной картине.

Как вам показалось, ваш партнер (актер Станислав Бондаренко) был похож на молодого папу?

– Мне проще, поскольку меня воспитывала моя мама. Какие-то внутренние вещи от нее переняла, понятно, что я мамина дочка во многом. Ему было намного сложнее, поскольку Абдулов – особенный сгусток энергии, обаяния человеческого и мужского. Это сыграть невозможно. Либо в тебе есть такое, что любую женщину любого возраста можешь очаровать сразу, что она не может глаз оторвать, либо этого нет. Это что-то такое абдуловское. В его манере что-то было, но такого нет второго.

Еще вы снимались в фильме "Экспресс Петербург – Канны", где играли на английском языке.

– Да, у меня две картины, где играла на английском языке.

Редкое умение – играть на другом языке.

Вы считаете, что отношения надо склеивать, а не выбрасывать.

– Абсолютно.

Вы говорите, что хвалить родных – дурной тон.

– Нет, так утверждает моя мама, но с ней не согласна. При этом моя мама, если ее спросить в интервью про Егора или про меня, она начнет хвалить и нахваливать.
Фото из личного аккаунта Instagram
@ksenialferova

Есть буддистское изречение, что имя – это судьба. Вы росли, воспринимая себя Алферовой, в паспорте вы Гюрова.

– Нет, это не имя, а фамилия. Имя мое – Ксения, и это судьба.

Вы могли быть Абдуловой, Бероевой.

– У меня много личин.

Вы чувствуете себя Гюровой, или это фамилия только для паспорта, а вы – Алферова?

– Нет, в какой-то момент, когда познакомилась со своим папой… не папой, а отцом. Папой называю Абдулова. Разделим: папа – Абдулов и отец – Гюров. У меня есть замечательная сестра Аня.

Сводная сестра, папина дочка?

– Да. К сожалению, не застала в живых деда Стояна, но мама утверждает, что я очень на него похожа по характеру. В школе-студии МХАТ была замечательная педагог по речи Анна Николаевна Петрова, у нас взаимная была с ней любовь. Она, глядя на меня, говорила: "Ты какая-то слишком свободная, откуда в тебе это?". Сначала не очень понимала, о чем речь, а потом уже поняла, про что она говорит. Она говорит: "Может, это у тебя из Болгарии? Не Советский Союз ведь".

Хотя тогда говорили: "Курица не птица, Болгария не заграница".

– Да, но мой дед Стоян по болгарской линии был очень известным революционером в Болгарии, а потом уже был известным политиком. В современном понимании политиком его нельзя назвать, поскольку он был очень честный и настоящий. Он был послом Болгарии в России, а это очень высокая должность, он пользовался уважением послов других стран. Он особенный был человек, очень свободный в своей позиции. У него были четкие жизненные принципы, с которыми он никогда не поступался, даже если профессия или условности того требовали, все это знали и уважали. Мне это очень близко, если честно. Понимаю, что они тоже есть у меня, и мне плевать, что подумают другие. Знаю, что так правильно, поэтому буду делать именно так. Это очень дурное качество, оно очень мешает в жизни, поскольку не подразумевает выстраивание карьеры или еще чего-то.

Он же все-таки стал послом, значит, это карьера.

– Тогда это было возможно, и такие качества, как ценность и настоящесть, ценились. Сейчас в стране у нас немного другое время, люди так сильно испорчены телевизором и белибердой, которую им показывают, и так мало читают, что мы как-то сдвинулись.

Вероятно, ваш дедушка был послом, поэтому сюда приезжал ваш отец и познакомился с мамой?

– Да.

Когда вы уже в сознательном возрасте узнали этих людей, не обидно было, что их в юности и в детстве не было с вами?

– Мы с этого начали: я не человек, который сидит и переживает по поводу того, как могло бы быть. Было ровно так, как было. Мне хватало моих бабушек и дедушек других, их было много. Жила в принятии любви со всех сторон. Оказывается, когда туда приехала, что там культ любви ко мне на расстоянии был, что не могло не передаться.

Мама сообщала о вашей жизни туда?

– Как-то поначалу. Грех мне жаловаться на мое счастливое советское детство.

Вы не спрашивали маму, почему они так решили? Или они просто приняли решение, что вы будете считать Александра Гавриловича папой, и вам не будут говорить о другом отце?

– Во-первых, это их взрослые дела, которые меня мало касаются, это отношения мамы. Ее поступки – это ее поступки, она руководствовалась исключительно любовью и соображениями, как лучше ей казалось на тот момент, а не как хуже. Мы с ней разговаривали на эту тему, но это наш личный с ней разговор.

Вы говорили в одном интервью, что сказали Александру Гавриловичу, когда узнали, что он не родной отец, что у вас ничего не меняется, и он остается отцом. Была даже фраза, что якобы вы даже сказали, что хотите, чтобы он вас удочерил.

– Было такое. Мне было все равно, больше хотелось сделать это для него. Казалось, что ему это было важно.

Формально удочерение не делали?

– Нет.

Сколько лет вашей сестре, чем она занимается?

– Аня? Задавать мне вопросы про года и про возраст – это не ко мне. Вообще не знаю, кому сколько лет. Сколько мне лет, не в курсе. Не шучу, правда не знаю. Когда меня спрашивают: "Сколько вам лет?", – называю год рождения и говорю: "Вы посчитайте". У меня нет категорий цифр, это вообще не мое. Она младше меня на какое-то количество лет. Взрослая молодая красивая женщина, классная, очень настоящая.

Вы с ней общаетесь сейчас?

– Да, но меньше, чем хотелось бы.

При этом, как понимаю, с женой Александра Гавриловича и с дочкой отношения не сложились?

– Не стала бы так глубоко лезть в мою личную жизнь, мне интересней на другие темы разговаривать.

Расскажите, как ваша бабушка? Когда мы говорили с Егором, он говорил, что вы все переживаете, поскольку она человек в возрасте. Как она переносит карантин?

– Она в ужасе от того, что ей нельзя гулять.

Она одна или с кем-то живет?

– Нет, конечно, не одна. Она с братом моим находится. Она говорит: "Уже когда? Что за бред? Почему я должна сидеть дома? Хочу гулять, ходить, дышать свежим воздухом!", – очень ей не нравится это.

То есть, ваша бабушка по-прежнему абсолютно активная.

– Это залог ее долголетия. Ей 98 лет, и она в полном здравии. Она так любит жизнь, усадить такого взрослого человека тяжело. Она в состоянии сама решить, что ей опасно, а что нет. Она в состоянии сама решить, хочет выйти на улицу и заболеть очередной простудой или не хочет этого делать. Ей не нравится, что кто-то за нее это решает. У нас достаточно свободолюбивая семья, мы не любим, когда на нас давят.

У вас будет литературный вечер, который вы проводите, стихов Юлии Друниной. Любовь к этим стихам от бабушки?

– Нет. Мои литературные посиделки делаю уже третий год раз в месяц в открытом пространстве. Меня давно просили подписчики многие: "Мы тоже хотим". Это не концерт, не лекция, не просто выхожу и читаю стихи. Изначально все пошло от того, что очень мало читаю книг, и читаю исключительно новости в соцсетях вечером. Думаешь: "Сейчас быстренько посмотрю важные новости и буду читать", – потом проходит значительно больше времени, чем ты предполагал, и ты понимаешь, что хочешь спать, а книжка осталась неоткрытой. Потом, у меня в детстве было Переделкино, где была чудесная семья Штейнов. Штейн был близким другом папиным, маминым.

Драматург?

– Нет, режиссер Штейн, а его родители – да, папа был драматург удивительный. У них была дача в Переделкино. Каждые выходные моя семья, Олег Иванович Янковский, Лебешев, многие удивительные люди собирались за круглым столом под большим абажуром. Что-то готовили, гуляли, а потом взрослые беседовали, дети тусовались вокруг. Поняла вдруг, что мы встречаемся исключительно на бегу. Мы все время куда-то бежим, с друзьями встречаемся в кафе, а это получается по ходу действия: встретились – дальше побежали. Вы меня точно поймете про гостей на кухне, когда, к тебе кто-то пришел, и вы сидите часа три-четыре, а уже ночь, надо ехать домой. Пауз, выпадений из безумного бежания нет, поэтому мне хотелось мои посиделки сделать выпадением из суеты.

Возвращаясь к Друниной, беру поэта или писателя, не обязательно, которого знаю и люблю. Поскольку делаю это уже третий год, много было уже поэтов и писателей, но есть кто-то, кого в школе читала, но о которых ничего не знаю. Соответственно, беру и читаю все, что есть о нем, о ней. Влюбляюсь в этого человека, и рассказываю вам не о поэте, а о человеке. Поскольку я актриса, у меня есть способность почувствовать человека, поэтому происходит соединение энергии того, про кого я рассказываю, и поэта, например, Друниной. Моя задача – влюбить вас в нее, очеловечить. Очень многие приходят ко мне, либо нравится этот поэт, но после посиделок идут за книгами, привозят детей. Читаю стихов или прозы не так много, это такой монолог влюбленной женщины про влюбленную женщину. Выбирала, про кого же в карантинное время, когда все затухли и завяли, рассказывать. Сначала был Гумилев, очень светлый жизнелюб, а теперь Друнина, поскольку в ней очень много внутренней силы: силы воли, силы духа. Тех, кто любил ее поэзию, она очень многих понимала. Книга Друниной – первое, что читали в палате Николаю Караченцову, когда он лежал в больнице.

В основном, много про любовь рассказываю. У нее есть потрясающая история любви с Каплером, тоже удивительным человеком, про него надо тоже рассказать. За два часа сложно все успеть, но стараюсь. Это такой энергетический всплеск в зрителей.

В детстве в школе у вас были утренники или литературные композиции перед Днем Победы?

– Конечно. Мы обязательно читали, к нам приходили ветераны.

Вы Друнину читали?

– Нет, Друнину не знала. Ее узнала года два или три назад благодаря Маше Третьяковой. У меня была идея сделать концертную программу вместе с музыкантами, и она мне посоветовала.

Когда училась в школе, "Зинку" читали все девочки. "Знаешь, Юлька, я — против грусти, но сегодня она не в счет". У меня была гениальная учительница литературы, говорила: "Это просто уже невозможно слышать! Любая пигалица выходит и это читает!". Друниной в какой-то момент было даже слишком много, поскольку это было настолько ярко, поэтому девочки выбирали такие стихи.

– У нас в детстве никто не читал Друнину. Была Ольга Берггольц, Симонов, но не Друнина. Для меня это было новое имя.

И совершенно трагический ее уход из жизни. Меня тогда совершенно поразило, как человек в это новое время, то ли не нашел себя, то ли что-то...

– Там много составляющих, об этом буду рассказывать.

Хотела поговорить подробнее о вашем фонде. Мы говорили с Егором чуть больше месяца назад о том, как ваши подопечные переносят эту ситуацию. Ситуация сложная даже для обычных людей, а для людей с особенностями ментальными еще тяжелее. Как они справляются?

– Эта ситуация более сложная для их родителей, если мы говорим о родительских детях. Как и для любых родителей, ребенок, сидящий в четырех стенах, это тяжело.

Таким детям особенно.

– Не всем. Особенно это касается детей с аутизмом, именно маленьких. Они ходят в центр лечебной педагогики, им нужны занятия для того, чтобы их социализировать неким образом. Социализироваться, сидя дома, очень тяжело. Более того, компьютер – это то, откуда их надо вытаскивать, а не то, куда их надо погружать. Никакого ребенка не надо, а их особенно. У нас есть теперь филиал в Ростове, поэтому есть выкупленный Zoom в Ростове, в Москве. С утра до вечера, как можем, обучаем, развлекаем наших детей и их родителей в ПНИ. Большая беда – интернаты.

Расшифрую – психоневрологические интернаты.

– И в Ростове, и в Москве у нас достаточно много волонтеров, которые начали теперь регулярно ходить. Найти волонтеров в психоневрологический интернат ко взрослым значительно сложнее, чем к детям. У нас уже образовалась такая группа волонтеров, они ходили каждые выходные. Для тех людей, находящихся там, у которых вдруг появились друзья, вдруг появилась возможность не сидеть в четырех стенах у телевизора или без, но в скученности дикой и в жутких условиях. Психоневрологический интернат – это место, где ты никогда не можешь быть один. Ты все время живешь в комнатах по шесть-семь человек, у тебя нет места, где бы ты мог побыть наедине. Самое жуткое, что там нет занятости – ты ничего не делаешь сутками. Рекой льются седативные препараты, чтобы притушить немного тебя и твою деятельность. Выходы на прогулки люди ждали, а потом они этого лишились. Причем наши волонтеры на прогулки брали достаточно сложных людей, маломобильных на колясках, у которых жизнь заключается в том, что они лежат и сутками смотрят в белый потолок. Объяснить им это страшно. Вместе с Нютой объясняли, как важно пустить волонтеров в такие учреждения, специально обученных, мы их готовы были во все специальное одеть. Особенно тяжело в палатах милосердия, где лежачие люди. По телевизору собираем их всех, песни поем вместе, извращаемся как можем.

Когда вы делали интервью с Егором, еще этого не было. У нас родители гордые, по большей части. Мамы, которые одни, лишний раз ничего не попросят. Но мы столкнулись с тем, что огромное количество средств тратим на то, чтобы кормить людей, потому что многие семьи, мамы, которые одни воспитывают детей, им нечем их кормить, и мы покупаем им продукты.

Психоневрологический интернат – это место, где ты никогда не можешь быть один. Ты все время живешь в комнатах по шесть-семь человек, у тебя нет места, где бы ты мог побыть наедине. Самое жуткое, что там нет занятости – ты ничего не делаешь сутками. Рекой льются седативные препараты, чтобы притушить немного тебя и твою деятельность.

Если они вдруг лишились работы сейчас, то совсем плохо.

– Люди голодают. Мы покупаем им продукты, это неожиданные траты, на которые мы не рассчитывали. Не говоря уже о том, что в нашем замечательном детском интернате "Вера. Надежда. Любовь" в Москве с самого начала оставили всех педагогов, чтобы они туда-сюда не ездили в метро. Бедные педагоги, тяжело морально. Мы кучу денег тратили на антисептические разные средства, поскольку они же не могут из своего кармана салфетки или антисептики покупать. Мы ждем – не дождемся, когда это закончится, и можно будет пойти в этот интернат, другой интернат, чтобы обнять наших любимых детей и взрослых.

Есть ли у вас статистика, какое количество людей в интернатах болеет?

– Это к Нюте.

Среди ваших подопечных кто-то болеет?

– Нет.

Что с помощью, с донатами? Они уменьшились в кризис или увеличились?

– То, за счет живут фонды – это средний и малый бизнес. Есть частные пожертвования, но это капля в море. Наш фонд не лечит детей, не нужно постоянное лечение, как в фонде "Подари жизнь". Нам помогают владельцы двух известных сетей кофеен и ресторанов. Был замечательный ресторан "ОбедБуфет", где работали двое наших парней с аутизмом. Они закончили колледжи, они сертифицированные повара, для них это было счастье. Но ресторан был вынужден объявить банкротство, и наши ребята остались без работы, для них это очень серьезная проблема. Речь не про деньги, а про то, что они ходили на работу и были нужны.

Эти сети сейчас не имеют дохода и не могут вам помогать, как раньше?

– Они до последнего нам помогали. С этого месяца от них наше государство требует невозможных и невыполнимых вещей. Они всеми возможными способами пытаются сохранить своих любимых работников, которых выращивали. Если рушится средний и малый бизнес, то автоматически это означает смерть фондов, поскольку это основные наши помощники. Много разных организаций, которые в ужасе, им нечем оплачивать труд. Какие-то организации держались на родителях, у которых тоже был свой бизнес, но сейчас все в жуткой ситуации, и ни у кого нет денег. Что касается крупномеров, которых мы все знаем, мы от них ничего не видели, и не только мы. Пытаемся на уровне высоких чиновников объяснить, что если они не могут помогать среднему и малому бизнесу, последствия будут ужасные. Не говорю уже про рабочие места, люди окажутся на улице – это все понятно. Если говорить о фондах, которые очень большую нагрузку на себе несут по лечению, реабилитации, социализации детей, то очень страшные последствия будут.

У меня одним из гостей этого проекта был Митя Алешковский, руководитель фонда "Нужна помощь". Он говорил, что у его фонда дела получше, поскольку у них большее количество донатов в год от физических лиц, а люди продолжают жертвовать. У вас есть составляющая, что приходят простые ежемесячные пожертвования?

– Одна из частей нашей работы – это большое количество мероприятий, где мы собираем людей. Один из наших лозунгов – мы учимся жить вместе, и у нас получается. Мы занимаемся людьми с ментальными особенностями, которые не больны. У нас нет коробок, куда бы люди деньги бросали, чтобы избежать жалости, чтобы наших людей не соединяли с болезнью. Мы справлялись до этого, нам много денег не нужно было. В Ростове есть два крупных бизнесмена, которые содержат фонд. Там не такая ситуация, как в Москве, там более мудрый руководитель этого края и города. Соответственно, люди имеют возможность работать.

Там и меньшее число зараженных, конечно. Пишет нам зрительница: "Я перечисляла, а сейчас сама оказалась за чертой".

– Да-да!

В чем вы видите выход сейчас, какая перспектива? Что любые люди могут сделать, чтобы помочь?

– Мы из разряда помоги себе сам. У нас бартер: а что вы умеете? Давайте вместе что-нибудь сделаем – это остается. Просто надо перестать бояться, поскольку нас пытаются запугать со страшной силой. Никто не отрицает наличие вируса, и любой адекватный человек может проанализировать ситуацию в стране и в мире. Он может попытаться найти в Интернете альтернативные точки зрения не от журналистов, не от граждан, а от очень известных ученых, вирусологов, эпидемиологов, что меры, принимаемые с этим вирусом, мягко говоря, преувеличены. Когда человек тупо боится, им очень легко манипулировать. Это очень больная тема, общество разделилось, у нас появился новый термин – ковид-диссиденты, и вот они никак договориться не могут. Не обсуждайте, страшный вирус или не страшный, всем уже очевидно, что это не бубонная чума. Потом, есть Швеция с ее статистикой.

В Швеции такое количество смертей, что от них закрылись соседние страны.

– Лен, пришлю вам потом ссылки, которые есть у меня.

Хорошо.

– Если это такой страшный вирус, как нам пытаются представить по телевизору, то крайне безответственно со стороны наших властей не вводить чрезвычайное положение. Все мы знаем, почему оно не введено, поскольку это невыгодно власти. Тогда требуется огромное количество мер, по закону они обязаны ввести кредитные каникулы, много того, чего им делать не хочется, что сохранит благосостояние граждан. Назвать это самоизоляцией и под этим предлогом нарушить Уголовный кодекс, Гражданский кодекс и главный закон страны – Конституцию – это страшная вещь. Фашизм в Германии в свое время начался с молчаливого одобрения большинства, и все думали, что это цветочки. Если у нас такой страшный вирус, они обязаны были ввести чрезвычайное положение. Есть процедура, как юрист вам говорю, прописанная в Конституции, которая заставит нас сидеть дома, тогда это будет законно. То, что сейчас введены пропуска, это противозаконно. Не может распоряжение мэра города Москвы противоречить Конституции страны, а мы все молчаливо этому подчиняемся. Получается, мы разрешаем нарушать наши права и свободы, это приведет к очень страшным последствиям, люди должны это понимать. Мне страшно, что вы, например, про это не говорите как журналист.

Здесь пишут: "Ты права", – но тут же: "Ксюша, будьте осторожней, вы очень смело высказываетесь". Люди за вас очень бояться.

– Поскольку воспитывалась в советское время, для меня слово "патриотизм" – это не парад, салют и разгон облаков, для меня это конкретные вещи. У меня нет недвижимости в других странах мира, да и не вижу себя, живущей где-то.

Фото из личного аккаунта Instagram
@ksenialferova
Не может распоряжение мэра города Москвы противоречить Конституции страны, а мы все молчаливо этому подчиняемся.

Говорили, что у вас есть дом в Италии.

– Нет, у нас нет недвижимости нигде, кроме Подмосковья, где мы живем. У нас даже квартиры в Москве нет. Моя дочка здесь учится и будет учиться, я здесь планирую жить. Не привыкла, когда я не в ладах со своей совестью – мой дедушка был революционер, в хорошем смысле этого слова, не призываю людей к революции. Просто это страшные вещи, которые мы сейчас молчаливо разрешаем делать нашему государству.

Согласна с вами, что государство хитрит, не вводя чрезвычайное положение, поскольку очень много трат, выплат и всего прочего. При этом точно знаю, что те люди, у которых близкий заболел или, не дай бог, умер, им трудно что-то объяснить. Как раз читали, что совсем недавно сын известного советского диктора Светланы Моргуновой умер в 52 года, буквально сгорел за два дня. Еще есть некоторые знакомые, которые умерли. Родственникам объяснить, что что-то идет не так, и надо открыть, достаточно трудно.

– Вы меня не услышали. Ни слова не сказала про открыть. Неважно, считаю, что надо открыть или не надо, это мое личное. Говорю вам о том, что есть закон, у нас в стране его нет, но он как бы есть. Откройте Уголовный кодекс, то, как сейчас это сделано – это уголовная ответственность наших руководителей, она там предусмотрена, это называется самоуправство. Еще есть статьи, которые предполагают уголовную ответственность за все то, что происходит.

Слухов много, что практически 24 июня может состояться голосование по поправкам в Конституцию, которую перенесли с апреля. Вы пойдете голосовать?

– Думаете, нас пустят голосовать? Вы думаете, они не сделают это в цифровом виде?

Боюсь, что не сделают. Огромное количество тех, кто является электоратом, ничего про цифровой вид не понимают.

– Это хорошо, это радует. Голосовать за поправки в Конституции?

Да. Все равно, будут ли они в июне или в сентябре, вы пойдете?

– Да.

Будете голосовать, если не секрет, "за" или "против"? Нам же их все скопом дают, не по одной.

– Да, все скопом. Есть какие-то поправки, с которыми согласна, а есть такие, с которыми категорически не согласна.

Как же тогда голосовать?

– Мне придется голосовать против. Было бы правильней, справедливей и честнее голосовать за каждую поправку отдельно.

У нас стремительно заканчивается время, а у меня еще к вам столько вопросов, надеюсь, мы еще продолжим очно.


– А у меня "Спокойной ночи с Ксюшей и Мишаном", который в 19:00 должна выложить. У меня Максим, Мария и София ждут.
ФИНАЛЬНЫЙ БЛИЦ

Как вам кажется, ситуация как надолго: еще на месяц, на полгода, на год или не знаю?

– Не гадалка, не знаю. Мне бы хотелось, чтобы все закончилось как можно скорее. Но что-то подсказывает, что это только начало и теперь мы периодически будем сидеть дома с пропусками, потому что так удобно властям.

Как вам кажется, что в мире не будет прежним после коронавируса?

– Много чего. Что-то очень важное повредили в людях. В нас заложили животный страх, даже не за свою жизнь. Например, я не боюсь за свою жизнь, поскольку я верующий человек. Как сказал один батюшка, когда его спросили: "Что будет?", – он ответил: "мы все умрем". Мы все рано или поздно умрем, и не вирус решает, умрете вы или нет, – решает Бог. Там наверху есть Бог, и у вас есть путь. Сейчас вам говорю свою позицию, как я верю. Если мне суждено умереть от вируса, значит, умру от вируса. Если от мимо проезжающей машины или кирпича, значит, будет так, и ничего не могу с этим сделать. Ходить и бояться этого не буду. С таким же успехом могу бояться кирпича, который упадет мне на голову, и не выходить на улицу. Поэтому я верю. Там, где есть страх, там нет веры. Одну детскую книжку хорошую читала, там ангел на облачке спустился вниз, не мог взлететь обратно и не мог радоваться начать, плакал все время. Его кот и собачка пытались развеселить, а потом ему подсказала мудрая сова: "Ты знаешь, что произошло? У тебя в сердце поселился страх, а там, где есть страх, нет любви, поэтому у тебя пропала радость". Правильней в сердце поселить любовь, а не страх, и не быть марионетками в руках кого бы то ни было. Как говорил Маленький принц: "Слушайте свое сердце, оно вас никогда не обманет", – это самый мудрый советчик. Не голова, не животный страх, а сердце, душа – как хотите, назовите. Слушаю свое сердце, которое что-то подсказывает, поэтому не боюсь.

Если возможно все, где бы хотели встретить завтрашний день?

– Не где, а с кем. Хотела бы остаться со своим мужем и дочкой. Неважно где, важно, что с ними.

Правильней в сердце поселить любовь, а не страх, и не быть марионетками в руках кого бы то ни было.

Значит, вы счастливый человек: вы с мужем, с дочкой и там, где хотите быть.

– И нам ничего не страшно. У нас есть самое главное, и мы пытаемся это сохранить.

Спасибо большое, Ксения! Хороших вам сказок, хорошего вам литературного вечера. Продолжим очно, до свидания!

– Спасибо большое! До свидания.
Made on
Tilda