ИНТЕРВЬЮ НА УДАЛЕНКЕ. ВЫПУСК 42
Ирина ЯСИНА
экономист, публицист
Ирина Ясина сегодня моя замечательная гостья. Здравствуйте, Ирочка!

– Добрый вечер, Лена!

Очень рада вас видеть, слышать. Очень рада, что сегодня прекрасная погода, у вас там птички поют за спиной. Спасибо вам за то, что вы согласились на этот разговор, мне очень приятно.
БЛИЦ!
Знаете ли вы лично людей, которые болеют или переболели коронавирусом?

– Знаю их родственников. Знаю мою подругу, у нее мама в реанимации.

Все ли живы?

– Живы эти, слава богу. Только двое, думаю, ты… Сорвалась "на ты".
"На ты" отлично! Даже лучше "на ты"!

Давай "на ты"! Так вот, думаю, ты тоже их знаешь, умерли, один из них – Александр Радов.

Да, умер, известный медиа человек.

– Человек, с которым лично была знакома и работала. И еще несколько.

Тебе в этой ситуации страшно?

– Мне не привыкать, поскольку я инвалид-колясочник. Человек, который с объемом легких в 750 мм, поэтому для меня коронавирус – это смерть немедленная, поскольку мои легкие просто не вынесут. Одновременно я настолько философ и фаталист, что мне кажется, что меня эта чаша минует.

Очень будем надеяться.

– Изолировалась, сижу на даче, гостей не принимаю. Есть ли принимаю, только на улице. Берегусь и папу берегу.

Это правильно, папу надо беречь обязательно.

– Да, папе 86, и ему тоже это ни к чему.

Обычно задаю вопрос, какие последние фильмы или сериалы произвели впечатление. Могу расширить в твоем случае. Знаю, что ты оперу очень любишь, естественно, книги. Что из того, что ты читаешь и смотришь, произвело последний раз сильное впечатление?

– Опера для меня – новый опыт, поскольку никогда не считала себя ни специалистом, никем. Музыкального образования я не имею и, как каждый ребенок, выросший в советской атмосфере с родителями, которые тоже особо на оперы не ходили, я ничего в них не понимала. Начала интересоваться лет 10 назад, ходить. На карантине, когда каждый вечер смотрю трансляции из "Метрополитен-оперы", когда уже 2,5 месяца смотришь, волей-неволей что-то начинаешь в этом понимать. Понимаешь певцов, понимаешь того или иного режиссера, чем лучше и чем хуже. Позавчера была совершенно нереально прекрасная опера Гектора Берлиоза "Осуждение Фауста".

Это "Метрополитен"?

– Да. Научилась слушать музыку. Не читать подстрочник и не разглядывать певцов, а именно слушать музыку – это новый опыт.

Очень интересно.

– Тот, которого раньше не могла никак ощутить. У меня не было столько времени учиться – это спасибо коронавирусу.

Во всех минусах ищем плюсы.

По твоему ощущению, у счастья, что есть: вкус, запах, цвет, тактильность?

– У счастья точно есть цвет, а точнее свет. У счастья точно есть тишина.

Честно думала, что проведу неделю-дней десять интервью, не подозревая в начале, что все так надолго. Сегодня уже десятая неделя идет этих разговоров в прямом эфире. Благодарна им, поскольку в нашей быстротекущей жизни мы часто не успеваем поговорить о важных вещах, о сути.

– Конечно, мы говорим о событиях.

А тут можно задать более глобальные вопросы, не привязанные к сиюминутным фактам.

Люди, когда оказались в изоляции, многие были в состоянии шока, паники от этой замкнутости в пространстве. Ты уже много лет живешь примерно в такой изоляции с редкими выездами, которые могла себе позволить до карантина. Что бы ты сказала людям, которые не могут себя найти? Какой бы ты совет им дала, как это принять?

– В любом случае есть поговорка, которой меня научил мой отец, и она подходит к этой ситуации как нельзя лучше. Она гласит: "Пока вы недовольны жизнью, она проходит!". Это просто максима. Отталкиваясь от нее, каким-то образом надо находить себе и занятия, и покой в душе. Самое главное – быть довольным жизнью, а иначе вешайся, если так.

В одном из твоих интервью ты говоришь: "Если раньше я хотела жить ярко, теперь я хочу жить долго. У меня произошло изменение в философских принципах". Как это произошло, что изменилось в сознании?

– Лен, у меня же долгая и тяжелая болезнь.

Больше 20 лет уже, да?

– Больше, да. Собственно, с начала 1999 года. Она была и раньше, просто диагноз не был поставлен. Это рассеянный склероз, и он шутить не любит. Поэтому жить ярко с ним не получилось, но, слава богу, надо было остановиться. Сначала не хотелось жить долго, потому что казалось, что если жизнь не яркая, зачем она долгая? Ведь это "прозябание" – это никому не нужность, тоска, одиночество. В отсутствие яркости как же можно с этим смириться! Потом оказалось, что жизнь умеет тебя перевоспитать. Ты научаешься, будучи еще человеком по возрасту молодым, вдруг у тебя появляются какие-то черты старости, и это хорошо, это неплохо. Это не кокетство, поскольку только так ты можешь выжить. Помните песенку из "Служебного романа", Алиса Фрейндлих ее пела: "Смерть желаний, годы и невзгоды". Эта смерть желаний должна была в моем случае произойти очень быстро, поскольку если бы у меня остались желания, я бы сошла с ума. Желания мы убрали, и в какой-то момент снизошло: в душе покой, кругом красиво – зависит это только от тебя самой. Главное – насладиться этим, заметьте.

Ты стала больше ценить простые радости жизни?

– Безусловно. Не отвлекаясь вообще ни на что. Хотя современная повестка дня все-таки заставляет задуматься и, если угодно, вылезти из ракушки улиткиной, посмотреть вокруг, поскольку это уже касается не только меня, но и всех моих близких и друзей. В любом случае, когда произошла смена парадигмы, захотелось жить долго, поскольку неярко – это прекрасно. Неярко вдруг оказалось очень содержательным. Намного более содержательным, чем раньше.

Ты известный экономист. В той ситуации, которая сейчас происходит, тебе интересен анализ экономический: как мир выйдет из этого? Или это тоже тебя сейчас не интересует?

– Нет, меня интересует это. С момента начала кризиса я впервые за много лет начала смотреть экономические программы, читать экономические сайты. Это такой силы вызов, который никак нельзя было предусмотреть. Не считаю фильм "Заражение" и лекцию Билла Гейтса реальным предостережением, которое было воспринято человечеством. Конечно, нет. Предусмотреть было нельзя. И особенно невозможно предусмотреть в нашей стране. В данном случае не считаю, что мы легче других проходим и что мы будем выходить из этого кризиса. Думаю, что в ситуации авторитаризма и мракобесия выход будет сложным и очень сложным. Не знаю, с чем нам придется столкнуться. Те ограничения прав и свобод личности, которые уже происходят и, в данном случае они оправданы, поскольку это борьба с эпидемией, но если они сохранятся на долгое время, и наше государство попробует оставить их, потому что им очень выгодно, очень просто нас будет контролировать – это будет самое страшное последствие этого коронавируса.

Если в Европе или в других странах, даже в той же Корее, не говорю про Китай, не знаю там ситуации, люди не думают об этом, эта угроза не существует. В России эта угроза существует, и это страшнее экономического спада и страшнее смертей, если так можно сказать. Это нас загоняет в ситуацию термоса, когда мы все в одной банке в закрытом пространстве, без всякого шанса что-либо изменить. Мне очень хочется, чтобы этот не прогноз, а даже пугалка, остался пугалкой. Но пока, когда смотрю на то, что происходит вокруг, это меня пугает. Есть ситуация экономическая, при таком обрезании свобод, она ухудшится в разы. Не хочу об этом пространно рассуждать, поскольку это вилкой по воде, но ограничения свобод пугают меня еще больше, чем экономический спад.

Те ограничения прав и свобод личности, которые уже происходят и, в данном случае они оправданы, поскольку это борьба с эпидемией, но если они сохранятся на долгое время, и наше государство попробует оставить их, потому что им очень выгодно, очень просто нас будет контролировать – это будет самое страшное последствие этого коронавируса.

Ты видишь, что весь мир затронут экономическим кризисом? По твоему ощущению, как скоро мир начнет с этим справляться? Можешь ли ты предположить?

– Мало статистики пока. Пока мы анализируем на очень небольшом временном промежутке. Это будет яснее, чем сейчас где-то в течение лета, но годы. Где-то, где больше свободы, быстрее, поскольку экономические субъекты – такие существа, которые начинают быстро двигаться, быстро придумывать и реализовывать, а в ситуации зарегулированности и тотального контроля это будет невыносимо долго, если вообще когда-либо произойдет.

Среди твоих друзей у тебя много бизнесменов известных. Есть те, кто сильно пострадал в этот кризис?

– Конечно. Есть ребята, у которых малый и средний бизнес, даже консалтинговый, который просто накрылся. Есть друзья, у которых event-программы.

Все закрылось, да.

– Ничего нет, абсолютно ничего не осталось. Есть хозяйки косметических салонов в подружках – там беда полная. Есть очень много. Среди друзей-предпринимателей единицы не боятся будущего, то есть это меньшинство-меньшинство.

Ирочка, когда готовлюсь к интервью, читаю статьи о моих героях, даже если их знаю лично. Из того, что прочитала сегодня, вдруг узнала, что Ясины – это не ваша родовая фамилия, а революционный псевдоним дедушки – это меня удивило. Знаете ли вы свою родовую фамилию?

– Нет, к сожалению.

То есть, вы с папой даже не знаете, кем предки были?

– Нет, не знаем. Дед настоящий ровесник XX века. Он прятал в воду все, что можно было, никаких документов не осталось. Никаких архивов, никаких упоминаний нет. Потом, что за архивы были в революционной Одессе, где-то там в 20-е годы – нет, конечно. Поменял все. И воевал вместе с красными бандами, то есть, он был в них.

Отец один раз рассказывал, что он спросил у деда: "Почему ты пошел к красным? Почему не к Петлюре или к белым?". Дед ответил, что там везде евреев убивали, а красные – нет." Собственно, и мы ничего не знаем. Может, если бы папа в юности спросил, дед бы ему ответил. Но папа был тоже сыном своего коммунистического отца и лишних вопросов никогда не задавал. А потом стало поздно.

Видишь, это наше прошлое столетие, когда все нужно было прятать. Еще прочитала историю, как твоя бабушка зарабатывала тем, что шила, на нее доносили, и она твоей маме не разрешала ничего делать, даже дверь открывать. Все прятали, только за закрытыми дверями, только закрывшись. Это то, с чем нам генетически еще долго справляться.

– У меня была немного другая история, поскольку из меня делали родители, подчас насильно, победителя, человека настоящего "коммунистического будущего". В кавычках, поскольку после 1968 года они уже сами в него не верили. Тем не менее, карьеристкой из меня делали такой же, какими хотели быть сами когда-то в юности. Это неинтересная история, честно говоря. "Спрятаться" – было "выжить". Это синонимы.

Отец один раз рассказывал, что он спросил у деда: "Почему ты пошел к красным? Почему не к Петлюре или к белым?". Дед ответил, что там везде евреев убивали, а красные – нет."

Как тебе кажется, когда, через какое поколение мы справимся с этим в масштабах нации?

– Нации не знаю, боюсь предполагать. Если над этим работать, если с этой травмой жить, проговаривая ее, выживая ее из себя, то можно справиться и в поколение. Если пестовать худшие черты нации, что происходит сейчас: чинопочитание, низкопоклонство, доносительство, то ничего хорошего не будет. Сейчас то, что мы имеем во властных структурах, какая разница с Советским Союзом из 1930-х годов, в общем, только номинально. Слава богу, пока никого не расстреливают. Высунуться, тем не менее, означает в гражданском смысле погибнуть.

Даже в ситуации с Дагестаном, когда я услышала, что министр здравоохранения блогеру назвал настоящие цифры, первым делом, испугалась за него, что это расстрельный поступок с точки зрения карьеры в нашем обществе.

– Тем не менее, горцы на Кавказе, в Дагестане в особенности, они люди чести. Русские перестали быть людьми чести. Представляю, какое количество упреков сейчас на нас обрушится. Тем не менее, соврать, сделать что-то ради того, чтобы продвинуться по службе, чтобы тебя похвалил твой начальник по "Единой России" – все, что угодно сделаем, только чтобы выжить в этой ситуации, стать круче других.

Хотела поговорить на другую тему. Лет 20 назад это еще не было так модно, но сейчас часто цитируют по разным поводам так называемые "стадии принятия неизбежного". Даже в комедийных сериалах они уже присутствуют. Это отрицание, гнев, торг, депрессия и принятие. Ты также проходила эти стадии при осознании того, что с тобой случилось, или это было как-то по-другому?

– Смотри, отрицание было. Гнева уже не было, поскольку было понятно, что это бесполезно. Почему гневаться? На кого гневаться? У меня довольно быстро выработалось довольно созидательное отношение к болезни. Это не онкология, это другая штука, которая протекает очень долго, отнимая у тебя функции твоего тела, но не функции твоего мозга. Жить – это прежде всего мыслить, думать.

Как это понимаю, поскольку у двух моих родителей деменция, вроде бы физически они в нормальной форме, но когда уходят функции мозга, ты не знаешь, что страшнее. И это наблюдать совершенно трагично.

– Соглашаюсь с тобой, поскольку я в примерно такой же ситуации. Когда вижу кругом людей, у которых отпадает уже думалка, а это очень тяжело.

Ты говоришь гнева не было, как дальше развивалось?

– Дальше вопрос не "За что?!", а "Для чего?". Болезнь очень быстро смешивает эти карты, эти стадии. То есть, я их не проходила. Сейчас, когда болезни моей много лет, я уже сама совсем-совсем другая и нравлюсь себе. Сейчас удивительную вещь себе скажу: я себе нравлюсь больше, чем раньше, несмотря на то, что инвалид полный, у меня не работают ни руки, ни ноги, даже говорю, как ты слышишь, с некоторым трудом, постоянно набирая воздух в легкие. Просто потому, что в душе нет никаких амбиций, нет никакой борьбы, есть добро и спокойствие, что еще нужно.

Хотела задать вопрос про предательство, поскольку ты об этом рассказала, когда твой тогдашний муж ушел от тебя. Знаю, что он достаточно быстро умер после этого...

– Нет, умер мой второй муж. Что касается первого мужа, мы были довольно молодыми людьми и, по большому счету, я была плохой женой ему. Тоже делала карьеру, вся горела на работе, но мы все помним наши 90-е. Тут времени на семью, на себя не очень оставалось, а хотелось, прежде всего, творить и быть в центре событий. Не думаю, что у меня осталось хоть капля зла на него – вообще нет. Мы помирились, и я поняла, что тоже во многом виновата. Он, конечно, не прав, но сейчас смотрю на это более спокойно. Он повел себя так, как получилось. Очень по-мужски, но мое отношение к этому другое сейчас.

Сейчас удивительную вещь себе скажу: я себе нравлюсь больше, чем раньше, несмотря на то, что инвалид полный, у меня не работают ни руки, ни ноги, даже говорю, как ты слышишь, с некоторым трудом, постоянно набирая воздух в легкие. Просто потому, что в душе нет никаких амбиций, нет никакой борьбы, есть добро и спокойствие, что еще нужно.
Второй муж ушел из жизни, когда ты уже болела?

– Конечно. Честно, не хочу об этом говорить.

Хорошо, Ирочка. Можно ли задать вопрос о том, как дочь приняла твою болезнь, или это тоже не лучшая тема?

– Дочь как раз приняла нормально, поскольку я сразу ей все рассказала. Потом, ты пойми, ухудшение при рассеянном склерозе происходит постепенно. То есть, я ей говорю: "Варюша, когда-то я буду лежать и буду полностью парализована". Она говорит: "Когда?". Говорю: "Лет через 25". Она говорит: "Тогда поживем – увидим".

Сколько ей лет было, когда ты это рассказала?

– Десять. Вот прошло 20 лет.

Почему спросила, поскольку прочитала пост Станислава Кучера в Facebook, а он был у меня в эфире на "Эхо Москвы" в это воскресенье, попросила его рассказать. Он рассказал историю, когда ему было 25 лет, его мама, молодая красивая женщина, заболела. У нее была опухоль мозга, неудачная операция, и она стала инвалидом. Он рассказал о том, как много лет это принимал. Мне показалось, что у него очень важный пост.

– Лен, извини, пожалуйста. (обращается к папе, известному экономисту и общественному деятелю Евгению Ясину – прим.) Папочка, пожалуйста, у меня важный разговор.

Привет большой папочке!

– Папочке привет, да.

Так вот я о том, что Станислав рассказывал о своем принятии. Он был более взрослый, не десять лет, он помнил маму молодой, сильной и красивой, и не мог ее принять такую, какой она стала. Только через много лет, когда он ее принял, все наладилось, и у них пошло совершенно другое общение.

– Это другая история, поскольку еще много лет я была сильная и красивая.

Хотела бы поговорить о той твоей части жизни, когда ты работала с Михаилом Ходорковским. Ты в своей книге рассказывала о том, что он тебе сразу сказал, узнав о твоем диагнозе, чтобы ты следила, что если будет хоть что-то, где-то наметки на возможность лечения, он будет тебе помогать. Как-то он тебе помогает?

– Он мне помогает. И Леня Невзлин мне помогает. Спасибо ребятам огромное, и Мише, и Лене. Благодаря им у меня в жизни меньше проблем.

После тюрьмы ты с Ходорковским общалась как-то онлайн?

– Мы даже виделись несколько раз.

Ты ездила к нему?

– Да, ездила. Но работать вместе мы уже не стали, поскольку я уже была не та, что раньше, и работать уже не могла. Также Миша всегда делал ставку на молодых, для него это было очень важно, чтобы люди были совсем молоденькие. Это общение более личное, более спокойное. Намного глубже общение с Леней Невзлиным. К нему часто езжу в Израиль. Он остается моим любимым родным человеком.

Приходило ли тебе в голову, что тюрьма менее страшна, чем болезнь, поскольку он отсидел столько лет, но вышел?

– Да, конечно, я ему об этом говорила. Причем говорила еще тогда, когда он сидел. Писала в письмах, что твоя тюрьма закончится, ты выйдешь и будешь жить дальше, а моя не закончится никогда. Более того, моя тюрьма с ухудшающимися условиями содержания. Мишка соглашался.

В нем как в личности, как в друге, что-то поменяли эти годы в тюрьме? Что ты заметила?

– Честно говоря, не особо это вижу. Он как был человеком идейным и человеком-мотором, таким и остался. Не думаю, что он о многом сожалел из того, что он делал. Меняют ведь только сожаления, меняют только раскаяния. Не думаю, что Михаил Борисович от многого в своей жизни испытывает чувство стыда. Ему не за что это испытывать, поскольку он был созидателем всегда, эта деятельность, скорее, со знаком плюс.

Ты очень много тогда работала с молодыми региональными журналистами в рамках "Открытой России". Ты за кем-то из них следила? Как складывались их судьбы?

– Да, спасибо за вопрос, Лен. Это по-прежнему остается из самых светлых страниц в моей жизни. КРЖ – мой Клуб региональной журналистики - остался невероятной радостью и невероятным созиданием. Да, мы общаемся со многими до сих пор. Многие ушли из профессии, многие работают где-то там рядом. В основном, уже не в активной журналистики, сама понимаешь, в ней мало, что осталось делать.

Этот молох их перемолол все-таки?

– Конечно.

Хорошо, что вы продолжаете общаться, это очень радует.

– Мы общаемся, да. На каждый мой день рождения ко мне приходит огромное количество. Когда ребята проезжают вдруг через Москву, у меня обязательно кто-то появляется.

Можешь из их жизни вспомнить самую удивившую тебя историю или поворот?

– У кого в жизни?

Жизни этих людей, как они складываются? Что-то было такое, что тебя впечатлило?

– Пожалуй, это не связано с последними годами. У меня есть пример невероятно созидательной тетки, зовут ее Оля Голубцова, она в городе Северодвинск живет. Она была слушательницей у меня. Однажды на праздновании какой-то годовщины конвоев, поскольку в Северодвинск тоже приходили конвои, она познакомилась с ветераном-англичанином. Он искал женщину, в которую был влюблен в те годы, когда он приходил с конвоями в этот город. Ольга стала всерьез искать эту женщину. И она ее нашла! Это единственный случай в моей жизни, когда просто журналистка из Северодвинска объездила весь мир, стала связующей нитью для очень многих семей, поскольку потом она нашла еще одну женщину, и еще одну женщину. Образовалась целая большая плеяда бывших пар. Более того, были у бывших пар общие дети. Другой вопрос, что женщины с детьми оставались в Советском Союзе, а мужчины уезжали, и очень часто женщины попадали в ГУЛАГ. Но мы сейчас не об этом говорим, а том, что Оля сумела связать и Австралию, и Южную Африку, и Англию, и Штаты, и Мурманск, и Северодвинск, и Архангельск. В общем, удивительный человек.

Удивительная история.

– Да, она сделала свою судьбу. Такая вот святочная история.

Ты рассказывала в одном из интервью, как ты постом в Facebook помогла маленькому мальчику Алеше. История про то, что ребенок ходил в детский сад, потом исчез, оказалось, что от него отказались приемные родители, узнав о его болезни. Известна ли дальнейшая судьба?

– Алешу усыновили тогда Оля и Петя Свешниковы, довольно известные в Facebook люди. Петя Свешников работает в группе "Аквариум" с Борисом Гребенщиковым. Борис Борисович стал основным спонсором фонда "МойМио", поскольку у Леши была и есть миопатия Дюшенна. Борис Борисович всячески помогал. Сейчас эта семья уехала во Францию, они живут где-то на Южном берегу. Тамошняя медицина предлагает совершенно другие перспективы Алексею. Еще Свешниковы усыновили других детей.

Еще?!

– Да, еще. Девочку с синдромом Дауна и еще одну девчонку, которая здорова. Конечно, у Алешки другая судьба, чем могла бы быть: он живет в любви, заботе, у него есть мама, папа, сестры. Дай бог, во Франции что-нибудь придумают насчет его миопатии.

Прекрасная история. Как хорошо, что ты смогла так помочь мальчику.

– Замечательная история. Так сложилось – Бог дал помочь.

Раньше тебя достаточно часто видела на спектаклях или на выставках. Ты достаточно подвижный человек при твоей неподвижности. Вспоминала, что первый раз попала за границу в Америку в 1988 году. Несмотря, что это вообще был общекультурный шок, меня совершенно поразило, сколько инвалидов. Не могла понять, почему у американцев столько инвалидов. Только потом поняла, что у нас их не меньше, но наши не могли так активно входить в жизнь.

Как меняется наш мир по отношению к людям с ограниченными возможностями? За то время, по крайней мере, пока ты болеешь?

– Смотри, Москва молодец. В Москве еще и при Лужкове началось, и при Собянине продолжилось. Доступная среда почти существует. У меня особо претензий нет. Людей даже переселяют из хрущевок с пятого этажа без лифта. Сейчас уже, честно, этим не занимаюсь и за этим не слежу. Конечно, все поменялось. Люди летают. В том же Шереметьево до коронавируса количество колясок, которые встречают людей с рейсов десятки, а раньше не было вообще.

Помню историю, когда тебе пришлось бурно протестовать.

– Да, мы задерживали самолеты.

Какой год был, когда тебя не допускали на борт?

– 2004.

То есть, за 16 лет все-таки удалось что-то поменять.

– Очень сильно все поменялось.

В том же Шереметьево до коронавируса количество колясок, которые встречают людей с рейсов десятки, а раньше не было вообще.
Это очень важно, конечно.

Хотела еще одну, может, тяжелую тему для тебя затронуть. Если тяжелая, скажи – это потеря мамы. Мама твоя ушла в 2012 году, ты была уже взрослым человеком. Чем для тебя стал уход мамы?

– Знаешь, сложный вопрос, пока не готова о нем говорить. Возможно, позже, через пару лет к этому вернусь. У меня были сложные отношения с мамой, и я много чего передумала после ее кончины, в чем-то извинилась, в чем-то простила. Одно знаю точно: я сразу стала очень чувственной несмотря на то, что мне было 48 лет. Все равно оставалось ее влияние на меня, которое делало меня как будто бы немного подконтрольной. После маминого ухода мне пришлось буквально в течение месяца повзрослеть по-настоящему и стать старшей женщиной в семье. Слава богу, живу рядом с папой. Мы живем вместе, он рядом, поэтому я вполне могу говорить. Он иногда смеется, говорит: "Ты мне и мать, и жена, и дочь – три в одном". Говорю: "замечательно". Называет меня по имени то Лидой, как звали маму, то Варей, как зовут мою дочку.

Чем занимается Варенька?

– Варька финансист.

Частично по твоим стопам, в ту зону экономики и финансов.

– Я все-таки экономист с дипломом преподавателя политэкономии в прошлом, а Варька закончила Вышку, и она настоящий финансист.

Дай бог здоровья и хорошей работы. Хочу спросить не пишешь ли ты еще книжку? Твою книжку "История болезни" я проглотила с огромным удовольствием, с комком в горле, это очень важная для меня была книга. Читая твои посты в Facebook, все время думаю, не пишешь ли ты еще?

– Лен, пока нет. Все время вспоминаю слова Михаила Михайловича Жванецкого, что писáть как и пИсать надо, когда уже не можешь. Может быть, через какое-то время. У меня есть что сказать, но пока боюсь обидеть большое количество близких людей.

Не можешь пока откровенно все рассказать?

– Не могу откровенно, а не откровенно не имеет смысла.

Ты сама сказала, что стала ценить простые радости и меньше уделять внимание сиюминутной повестке дня. Тебя что-то разочаровало в том, что раньше тебя занимало в политической, общественной повестке дня?

– Конечно разочаровало. Можно заниматься тем, что имеет хоть какую-то перспективу. Заниматься тем, что замуровано в сундук и повешено на огромный амбарный замок вообще не имеет смысла ни заниматься, ни интересоваться. Все, что показывает наш телевизор – бесконечно собачья свадьба, что даже собак неохота обижать.

Кроме оперы, что тебя сейчас занимает, вдохновляет?

– Знаешь, довольно много читаю. Например, недавно стала перечитывать Стругацких. Не "Понедельник начинается в субботу", а более серьезные вещи: и "Пикник на обочине", и "Жук в муравейнике", которые, когда читала в юности читала как фантастику, не понимая глубочайший философский смысл, который был заложен двумя гениальными братьями. Сейчас, когда это все перечитываю, восхищаюсь безмерно этими двумя людьми, поскольку такая сила анализа предвидения, анализа человеческой души, человеческой слабости и подлости просто необыкновенна. В ситуации этого коронавируса и того, что происходит в нашей стране, и как мы сейчас все внезапно сбрасываем с себя узы карантина, поскольку нам нужно снова проводить парад Победы и так далее, экономика дохнет. О людях же никто не думает. Самое печальное для меня сейчас, что, к сожалению, моя страна не думает о том, чтобы людям было лучше.

Смотри, как получилось: стала спрашивать тебя о том, что вдохновляет, а пришли опять к тому, что у тебя болит.

– Это правда болит, и это очень печалит. Мне всегда очень хотелось, чтобы моя дочь и ее друзья, весь кружок детей 90-х, поздних 80-х, чтобы они жили здесь, чтобы они созидали здесь, рожали детей здесь. Чтобы то, что мы создавали в 90-е, чтобы оно было той базой, на которой выросла новая счастливая страна. Счастливая не в смысле счастье такого стандартного, а развивающееся, свободное, но этого не получается. К сожалению, каждый из нас, родителей, рожавших в начале новой жизни, он не думал, что будет хотеть, чтобы его дети уехали.

Ты хочешь, чтобы Варя уехала?

– Я не хочу, но при мысли о том, что мои внуки будут пожирать эту всю пропаганду бесконечную, вливание в школах в мозги им каких-то отвратных постулатов. Условно говоря, что в Сандармохе лежат не расстрелянные политзаключенные, а финские военнопленные и советские военнопленные, которых расстреляли финны – все это вранье, все эта бадяга, которую сочиняет военно-историческое общество. Сама к истории отношусь с большим пиететом и с ужасом смотрю на то, что происходит вокруг. Конечно, Лен, мы с тобой ходили в школу в Советском Союзе и тоже слушали всю эту бадягу. Но сейчас пойми меня, она была на издыхании.

Да, она уже не работала.

– Она не работала, мы смеялись над ней. Мы выполняли все па Марлезонского балета, не вкладывая в это ни капли души. Сейчас не знаю. Я не про наших детей. Я про наших внуков.

Ты ждешь конца карантина или у тебя жизнь не изменится от этого?

– Жду конца карантина, конечно. Мне хочется, чтобы гости приезжали, хочется поехать куда-нибудь. Хотя вроде и решила, что больше не хочу никуда ездить, то теперь – нет, надо еще раз тряхнуть стариной.

Куда больше всего хочешь сейчас?

– В Петербург хочу по пригородам.

Прекрасно.

– Успела до начала карантина на восьмое марта смотаться в Питер, сходить в "Мариинку" и провести два дня в Эрмитаже, в котором уже не было китайцев, и было очень мало людей вообще. Были даже залы, в которых была одна.

В "Мариинке" что смотрела?

– "Ромео и Джульетту", балет.
ФИНАЛЬНЫЙ БЛИЦ

Как тебе кажется, что в мире не будет прежним после ситуации с коронавирусом?

– Ой, Лен, ты опять меня провоцируешь на страхи. В мире – одно, у нас в стране, боюсь, что мы с трудом сможем вернуть ту призрачную свободу, которая у нас была.

Если все возможно, где бы ты хотела начать завтрашний день?

– У себя тут.

Это прекрасно. Ирочка, спасибо тебе большое за этот разговор, мне очень было интересно. Думаю, тебе не очень просто было так долго говорить со мной, но я очень тебе благодарна.

– Я справилась.

Спасибо тебе огромное! Очень рада, огромный привет папе.

– Всего доброго, спасибо, Лен.

До свидания.
Made on
Tilda